«…когда-то шла в народ и просвящала
Ученье свет, а неученье — тьма
Ты с этой тьмой не совладала
И началась в России кутерьма…»Интеллигенция в России, 1999 год, С. И. Быков
В 60-х гг XIX столетия в среде передовой русской интеллигенции сложилось ясное мнение о недостатках того экономического устройства, которое дано было крестьянам крестьянской реформой. И распространение этого мнения породило широкое течение в литературе, а потом и народническое движение.
Об авторе.
Лев Николаевич Тихомиров (1852-1923) — общественный деятель, писатель и публицист, социолог и философ. Был ведущим теоретиком и публицистом террористической организации «Народная Воля», входил в ее руководящий орган — Исполнительный комитет. Впоследствии осудил свою деятельность в книгах и статьях, разоблачая террористов, подрывающих нравственные основы русского общества. В 19 лет он вступает в радикальный кружок Н. В. Чайковского, обладая прекрасным литературным вкусом. Писал замечательные статьи, рассказы. Его рассказ-притча — «Сказка о четырех братьях», она же «Правда и кривда» — стремительно расходится в списках по всей России, и становится настолько популярной, что в 1873 году женевские эмигранты издают ее отдельной брошюрой. Для юного Тихомирова это было необычайной честью. В ноябре 1873 года был арестован, и 4 с лишним года провел в Петропавловской крепости и других тюрьмах Петербурга. После разгрома «Народной Воли» Тихомирову удалось бежать за границу, там он получил возможность спокойно подумать о жизни, и о своем месте в ней. Он ужасается тому, что творили русские террористы и в числе них он сам. Вскоре, после выхода в свет книги «Почему я перестал быть революционером» (в августе 1888 года), вызвавшей шок у одних и сенсацию у других, царь Александр III повелевает снять с Тихомирова полицейский надзор и прочие ограничения. В сентябре 1890 года он обосновывается в Москве, где ему предстояло прожить оставшиеся 33 года (включая и последние 10 лет в подмосковном Сергиевом Посаде). 3 последних десятилетия жизни Тихомирова закрепили за ним славу блестящего публициста. Наиболее ярко и полно все это проявилось в его фундаментальном труде «Монархическая государственность».
Существует легенда, согласно которой его вдова Екатерина и дочери Надежда и Вера долгое время сохраняли огромный сундук с его рукописями, не попавшими в государственные архивы. В частности, там будто бы находились записи Тихомирова по теме, которую он в последние годы считал для себя главной — «Тайные пружины истории…». Опубликованные работы (а их более 300) и его рукописи, хранящиеся нынче в архивах, еще ждут своих исследователей.
А последняя страница жизни Тихомирова — человека, на многие десятилетия опередившего время, была перевернута 16 октября 1923 года, когда он умер в Сергиевом Посаде, где и был похоронен. И конечно же, самым лучшим памятником замечательному мыслителю была бы не просто наша память о нем, но и хотябы минимальные знания о его жизни и свершениях.
«Тихомиров бесспорно занимал видное место в революционных организациях: до 1882 г., когда он уехал за границу, он имел 10-летний революционный стаж, из которого 4 года провел в тюрьме в ожидании суда над 193-мя, и вышел из этого искуса с честью. После процесса, как бывший чайковец и автор «Сказки о четырех братьях», он, в 1878 г., был охотно принят в члены о-ва «Земля и воля», сотрудничал в органе того же имени, а после ареста Клеменца главенствовал в нем. Когда в центральной группе о-ва, в Петербурге, наметилось расхождение по вопросу об активной борьбе с правительством, он солидаризировался с Зунделевичем, Морозовым и Александром Михайловым, входил в тайную группировку внутри «Земли и воли» и, как ее член, участвовал в_Липецком съезде — этом задатке .будущей «Народной воли». Когда же о-во разделилось на «Черный передел» и «Народную волю», Тихомиров стал членом «Исполнительного комитета», дал окончательную редакцию программе новой партии и сделался главным редактором партийного органа.
Рассказ Тихомирова об участии в Народной Воле — документ очень любопытный, но это не исторический материал… разбор такого документа невозможен, потому что каждая страница требовала бы критики, поправки или опровержения…«Вера Фигнер, 18 марта 1925 г.
Воспоминания
Я приступаю к запискам о временах «Народной воли» так много лет спустя (1898 г.) — почти 20 лет, после столь-кого пережитого, передуманного, что чувствую себя совершенно беспристрастным, почти бесстрастным…
Я бы сказал прямо «бесстрастным», если бы не чувствовал глубокой жалости ко всем или по крайней мере большинству тогда погибшим людям. Все они люди, и все очень полною ценою расплатились за все, что сделали ошибочного или преступного.
Наконец, я пишу для того отдаленного будущего, когда все эти события уже потеряют жгучее или заразительное значение.
Прошло 20 лет. Я постарел и стал опытнее. Но мне ли не знать, что и теперь я часто ошибаюсь и, думая делать добро, может быть, делаю зло. По крайней мере, не могу поручиться, чтобы этого не случалось. Чувствуя это, я не имею ни малейшего желания становиться судьей людей тех времен. С е б я я за дела тех дней уже осудил и лично, и публично, свою жизнь постарался изменить сообразно с этим судом. А судить умерших не чувствую желания. Мне хочется только припомнить, представить себе и рассказать потомству, как было дело. Кто хочет, — пусть судит.
А я только думаю, что из правдивого рассказа о действительно бывшем можно научиться многому, даже помимо осуждения собственно людей.
Но я сам не хочу даже и учить ничему. Мне лично хочется только рассказать, оставить материал для суждения об эпохе, которой большая часть людей крупных и знавших погибла, а остались больше люди мелкие, ничего толком не знавшие, которые тем более свободно будут рассказывать басни, не имеющие ничего общего с действительностью.
Когда у нас стали появляться политические убийства, то в форме самозащиты, то в форме нападения, — все это сначала вовсе было не организовано, не обдумано и не направляемо кем-либо в отдельности. Все это просто носилось в воздухе, 1 было не личной идеей, а идеей интеллигентного слоя. Мысль о «терроре», о цареубийстве, о заговоре приходила в голову людям в разных концах России, в совершенно различных положениях, различных национальностей, всем рассеянным «гражданам революционной идеи». Это было начало восстания, которое не удалось, не разгорелось, потому что желающий восстания слой был очень слаб. Вот и все. Тут была логика революционной идеи…
Это «бунтарское» настроение назрело за те четыре года с лишним, которые я с сотнями других просидели в тюрьме. В 1872 — 73 гг. мы не помышляли о восстаниях, а что касается убийств, то они возмутили бы наше нравственное чувство. Когда в 1876 — 77 гг. у нас завязались сношения с «волей», то настроения этих новых поколений казались многим и большинству из нас дикими и ложными. Впоследствии же сами порицатели новых поколений примкнули к террористам.
Когда я вышел из тюрьмы, все остатки старых «чайковцев», и особенно «освобожденные» из тюрьмы, группировались около Перовской. Она их собрала около себя и держала их в оппозиции к «троглодитам», другими словами, ученикам Натансона. Я совсем не знал Натансона, но это был человек, говорят, крупный. В мои времена, т.е. в 70 — 71 гг., Натансон, Чайковский, Сердюков и Лермонтов были возбудителями революционного движения, совсем подавленного после Нечаева. Сначала они составляли один дружеский кружок, потом постепенно разошлись. Натансон был арестован и выслан, Сердюков тоже арестован и несколько лет почти не выходил из тюрьмы. Лермонтов разошелся с кружком Чайковского и в 1873 году пытался образовать свой или, точнее сказать, свои кружки, так как он усвоил новую и модную тогда теорию анархизма. Впрочем, действовал он недолго, был арестован и умер в тюрьме.
Итак, кружок вышел «кружком Чайковского», а затем началось «движение в народ», захватившее кружок, но созданное не им, а той же всесильной логикой психологии революции. Затем прошло «шальное лето»62; движение было разгромлено; и вот в это время, когда по России по разным тюрьмам сидело до 1000 человек, — Марк Натансон бежал и явился в Петербург с «новой идеей».
Эта новая идея состояла именно в «народничестве». Мы раньше были «пропагандистами» и «развивали народ», прививали ему «высшие» идеи. Новая идея состояла в открытии, которое впоследствии развивалось в «Основах народничества» Каблица (Юзова), но гораздо лучше изложена в программе кружка Натансона, да отчасти вошла и в программу «Народной воли». Решено было, что народ русский имеет уже те самые идеи, которые интеллигенция считает передовыми, т.е. он, народ, отрицает частную собственность на землю, склонен к ассоциации, к федерализму/ общинному и областному. Учить его было нечему, нечему и самим учиться. Требовалось только помочь народу в организации сил и в задаче сбросить гнет правительства, которое держит его в порабощении.
Отсюда «народники» стали разнообразными «бунтарями», с очень анархическим оттенком. А именно захвата власти они не признавали, а допускали лишь «дезорганизацию правительства». Само собою, скоро явились фракции и у народников. Но пока это случилось, они организовали очень могущественный кружок «Земля и воля», который для 1876 — 77 гг. был тем же, чем для 1872 — 73 гг. был кружок чайковцев.
Сам Натансон недолго действовал и был арестован с револьвером в кармане — «признак времени».
Натансон был арестован, но кружок остался. В нем было собрано много очень, в революционном смысле, серьезных сил. Руководила кружком жена Натансона Ольга (урожденная Шлейснер). Я ее знавал и не нахожу в ней ничего особенного, но люди из кружка почитали ее чрезвычайно и ставили высоко. Не знаю. Когда я поступил в кружок, Ольга Натансон была уже тоже арестована, так что я не мог лично наблюдать, что именно давала она кружку. На взгляд же она напоминала Перовскую, и, вероятно, такого же рода было и ее влияние.
Оба типа чисто женские. Ума — немного, но масса убеждения, веры, самоотверженности и воли — правда, в низшей форме упорства. Уж что заберет в голову, — колом не вышибешь. При этом огромная доза консерватизма: «на чем поставлена, — на том и стоит». Ума творческого немного или даже вовсе нет, но очень много ума практического, житейского, который так нужен во всякой организации. Таковы, по всей вероятности, разные хлыстовские «богородицы».
Итак, некоторое время, т.е. месяц или два, петербургская революция официально находилась под руководством двух «баб». Нас, «освобожденных», толкалось около Перовской человек сорок. Она легко сделалась центром, потому что прожила все время на воле, все время вела с нами сношения, и по выходе из тюрьмы мы, естественно, попадали к ней.
Мы, выходя из тюрьмы, не могли иметь никакого понятия об окружающем. Большинство было так уставши, что даже и не имело желания какой-нибудь немедленной деятельности. Сверх того, многие из нас подлежали высылке и не могли решить вопроса, становиться ли сразу в «нелегальное положение». В общей сложности все это располагало охотно слушать советы Перовской не присоединяться к «троглодитам», как Клеменс прозвал народников за их пренебрежение к знаниям и культуре. Перовская предлагала основать свой кружок или, точнее, восстановить пропагандистский кружок Чайковского, жить с народом, развивать его, но, конечно, все это по-революционному. В этом она в сущности вовсе недалека была от «троглодитов» и не ладила с ними, вероятно, более из кружкового патриотизма. Как бы то ни было, мы все соглашались не приставать к народникам, которые сильно желали нас завербовать, но что именно делать, — это оставалось спорным, неясным и нерешенным. Да в сущности все мы желали до времени одного: присмотреться, ориентироваться и отдохнуть.
Среди этих нескольких десятков человек деловую ценность представляли только Перовская, Клеменс, Дмитрий Александрович, все время бывший на свободе, «в народе», за границей и т.п., Николай Морозов и я. Но все три последние лица очень скоро стали сближаться с натансоновцами.
И действительно, в этом кружке, скоро принявшем название «Земли и воли», были подобраны люди в революционном смысле очень полезные: Александр Михайлов, Преображенский (кажется, Алексей), Тищенко, Никандр Мощенко, Мих. Родионович Попов, Осип Аптекман, Моисей Зунде-левич, Александр Васильевич Квятковский, Адриан Михайлов, Георгий Плеханов, Харизоменов, Оболешев (Сабуров), Лизогуб, Василий Игнатов, Бух (младший).
Георгий Валентинович Плеханов — сын разорившегося дворянина-помещика, чрезвычайного пьяницы, буяна и безобразника. Плеханов сам говаривал тогда, что от такого родителя может произойти только или революционер, или червонный валет. Из Георга вышел революционер.
Над народниками он только язвительно смеялся, но анархистов прямо ненавидел как злейшую помеху социализма. Идеалом его были, конечно, немецкие социал-демократы, у которых он учился усердно и успешно.
О А. Михайлове: во время своего знакомства с революционной средой, из тысячи 1.5 человек, которых сколько-нибудь помню, я не знаю человека, который бы производил впечатление более хорошей силы, чем этот отчаянный «террорист».
Он был родом из дворянской семьи, чуть ли не Курской губернии, во всяком случае чистый великоросс, превосходно сохранивший свойства русской расы. Среднего роста, он был очень крепок, коренаст, вынослив. Единственный порок физический составляло его заиканье. Такое же здоровое соотношение представляли его духовные свойства. Не могу без грусти думать, что такую богатую натуру загубила наша поганая обезьянья «интеллигентская» цивилизация. С самого юного возраста Михайлов воспринял, конечно, наше революционное миросозерцание и, затем уже мог развиваться только в его рамках. На беду, он вышел в свет в такой момент, когда лозунгом стало «опрощение» и были совершенно заброшены даже наши жалкие книги. Михайлов остался поразительно невежественным, на редкость даже среди нас. Только его удивительная память и чутье, благодаря которому он сразу определял умного человека, помогли ему приобретать сведения от людей: он охотно слушал речи знающих людей. Но хотя таким образом он нахватался достаточно фактов и фраз, для того чтобы казаться все-таки «интеллигентным», его теоретические познания были и остались ничтожны. Никакого самостоятельного употребления из них он не мог сделать, почему и остался во власти революционного миросозерцания. Но все, что он сам видел и наблюдал, он узнавал и понимал превосходно, и это сделало из него великого практика. Теперь прошло с тех пор 20 лет, у меня нет иллюзий, и я совершенно хладнокровно и убежденно говорю, что Михайлов мог бы, при иной обстановке, быть великим министром, мог бы совершить великие дела для своей родины.
Он был редким организатором. Не видал я человека, который умел бы в такой степени группировать людей не только в м е с т е, но и направляя их, хотя бы помимо их воли, именно туда, куда, по его мнению, нужно было. Он умел властвовать, но умел и играть роль подчиняющегося, умел уступить видимость первого места самолюбивому конкуренту, не имел ни самолюбия, ни тщеславия, не требуя ничего для себя, лишь бы д е л о шло, куда нужно. Всякий талант, всякая способность в других радовала его. Я не знал, был ли он о себе высокого мнения, но во всяком случае не гордился и, конечно, просто не интересовался этим вопросом. А
Между Тем ОН был ИСТИННОЙ ДУШОЙ И творцом той организации, которая зародилась в среде кружка «Земли_и_воли» и потом превратилась в «Народную волю». где десяток человек «Исполнительного комитета» умели держать около себя в разных кружках, в конце концов, около 500 человек, готовых исполнять распоряжения «Комитета». Этот «Исполнительный комитет» создан Михайловым и развивался и рос, пока был Михайлов. Арест Михайлова был началом упадка и расстройства «Исполнительного комитета».
Напротив того, весь террористический слой был полон оживления, надежд, уверенности. Он сознавал себя настоящими вполне верил в обладание будущим. Он видел перед собой революцию и лично в ней уже находился. Надо сказать, что во всем этом слое не было ни одного заметно крупного ума. Но характеров было очень много. Немало было и очень милых людей, простых, добродушных, храбрых, вроде тех, которые отличаются на войне, считаясь в то же время добрыми малыми и товарищами. Были и просто легкомысленные авантюристы, но менее всего вспоминаю людей жестоких и холодных.
Что такое был собственно терроризм? Это была по существу попытка начать революцию с теми силами, какие имелись в наличности. Страна предполагалась в состоянии революционного настроения, но не начинала активной революции. Были однако десятки, сотни и, казалось, тысячи людей, которые готовы были взяться за оружие. Естественно являлась мысль: почему же не начать? Правительство имело вид бессильный. Попытка активной борьбы могла вызвать подражание и возбудить мысль о возможности ниспровергнуть правительство. Но, разумеется, сил, готовых браться за оружие, было так мало, что нелепо бы было и подумать собрать их в один крошечный отряд для восстания, например, в Петербурге. Ясно, что эти сотни две-три людей были бы мгновенно раздавлены. Но если начать борьбу конспиративно, партизански, нападая где удобно и прячась перед силой, то столь же ясно, что шансы долго продержаться возрастают чрезвычайно. Эти две-три сотни человек, при такой системе, будут переловлены очень нескоро. А между тем их пример вызывает подражание, вызывает новые силы, тем более, что эта борьба производит впечатление устрашающее (предполагалось) на правительство и агитирующее на народ.
Терроризм именно и был такой партизанской войной. Сами террористы очень различно понимали смысл своих поступков, но они были вообще не люди рассуждения, а во всех массовых движениях (это было массовое движение в революционном слое интеллигенции).
Первые факты терроризма были чисто случайны, личны, вызывались обстоятельствами, а не теорией, не идеей. «Шпионов» и «изменников» убивают всякие заговорщики-революционеры. Угрозы врагам делают все и всегда. Попытки лучше погибнуть с оружием в руках, нежели пойти в тюрьму и каторгу — совершенно понятны, вне всякой зависимости от теории. Но в возбужденном неудачами пропаганды революционном слое, в умах, видевших, что «ничего нельзя делать» (для революции), совершенно естественно рождалась охота к этой мелкой войне. Ее уж во всяком случае можно делать. Идея терроризма становилась все более популярной, и, как всегда, люди стараются возвести в принцип то, к чему их тянет. Стали являться попытки возвести в принцип и терроризм, и таким образом его систематизировать.
«Земля и воля» была кружком народническим. По программе кружок должен был создать народно-революционное движение. Только для этого существовала организация интеллигенции. Всякие «улучшения» правительственного строя отрицались, «конституция» считалась хуже, вреднее, нежели «абсолютизм», ибо она объединит «эксплуататоров», буржуазию; «Земля и воля» ставила целью ниспровержение всего существующего строя, а вовсе не правительства. Между тем нарастал терроризм, который направлялся против правительства.
Лица, живущие в народе, в виде учителей, волосатых писарей и т.п., становились все менее революционны. Чем более они обживались и сходились с мужиками, тем менее думали о бунте и тем более вдавались в мысль о легальной защите интересов мужика. Живущие же в Петербурге, напротив, все более разгорались революционно и все более думали о борьбе с правительством. «Деревенщик» имел уже даже немного стран?ные провинциальные манеры, не интересовался никакими мировыми событиями, толковал о каких-то мелочах народ?ной жизни. Он, видимо, «дереволюционизировался» с точки зрения горожанина. Петербуржец же казался «деревенщи?ку» чуть не «либералом»: он и привык к приличной одежде, и говорит о «политике», и негодует не против «кулака» или «барина», а против «правительства»; того гляди, станет «просить конституции». А между тем у горожан было в ру?ках все, и деревенщик жаловался на их невнимание, невы?сылку денег, недоставление людей, книг, невнимание к устройству нужных для деревенщика связей и т.п.
Так нарастало взаимное неудовольствие и назревал полный разрыв.
Я впрочем, забежал вперед. В то время, когда я присоединился к «Земле и воле», мысль о разрыве еще не возникала, но внутренние отношения уже были запутаны Идеи раздваивались, и это между прочим отражалось и на газете «Земля и воля». Главный предмет раздора был терроризм. Народники допускали только террор аграрный или фабричный. Но среди нас Александр Михайлов, Морозов, Квятковский тянулись к террору политическому Кравчинский, хотя и убежавший за границу, — тоже. Клеменс, как и я, не был террористом в собственном смысле, но все-таки видел в терроре больше толку, нежели в «деревенской» деятельности. Он, как и я, хотел революции в том числе и ниспровержения правительства, не потому чтобы был конституционалистом, а потому, что рассчитывал, что из революции явится строй во всяком случае более демократический. Не думаю, чтобы Клеменс был особенно определенным социалистом. Я же, могу сказать, и совсем им не был. Лозунг времени был социализм, но я в сущности хотел только материальной обеспеченности народа. Теории социалистов я уже знал в это время, но не был ни за одну, хотя все-таки считал себя социалистом. Мой социализм в сущности сводился к государственной регуляции частной собственности. Что касается т е р р о р а, то мне он нравился только как первые революционные схватки, передовые аванпостные стычки. Но и только. Террора как систему я не понимал, и даже она мне казалась нелепостью.
Старая «Народная воля» была прямо истреблена. Но я на своем веку немало пережил таких истреблений и привык видеть, что на месте уничтоженных людей и программ являются немедленно новые. Истреблений я не боялся и уже давно не верил в них. «Народная воля» была сначала вытеснена из Санкт-Петербурга. Перебрались в Москву. Скоро были и здесь истреблены и разбежались. Так «революция» вытеснялась, видимо, все куда-то далее и далее. Почему? Неужели из-за ловкости полиции? Я этого не допускал. Почему же у нас нет ловких людей? Еще недавно мы были ловчее полиции. Мы получали сведения о всех действиях правительства и полиции. Мы имели умных людей, а они не имели. Мы имели в их рядах сочувствующих нам, мы держали среди них своих агентов. Теперь все пошло наоборот. У них — умные люди, у нас — мальчишки и дураки. У них — никто не изменяет, а у нас — изменник на изменнике, шпионство, малодушие… Ясно, что этому должны быть общие, более глубокие причины. Ясно, что мы почему-то не годимся, что мы делаем что-то не то, что нужно. Так казалось мне.
Ясно было также, что с такими отбросками, мальчишками и ограниченными людьми, которых мы имели, ничего нельзя было делать.
От этого можно было бы придти в отчаяние. Но у меня не было отчаяния ни на волос, потому что я верил не в нас, а в Россию; Россия же, на мой взгляд, была здорова и оживленна. Не годились только м ы.
Лев Тихомиров, противополагая Россию революции, главным образом партии «Нар. воли», находил, что Россия находится в нормальном состоянии, а революционные партии в расстройстве, и советовал программу «Нар. воли» двадцать раз пересмотреть«, и исправить. «Роль революции не бунтовская, но и культурная». Надо, но его словам, уничтожить террор и выработать «великую национальную партию» — «единую со страной», а не конспиративную и замкнутую в себе самой. Революция, по его мнению, может быть лишь в результате «эволюции в народной жизни’», т.е. подготовки для нее почвы.
16 декабря 2006 г.
